Пресс-релиз
10 апреля, 2012 г.
София Киевская, Киев
Акция женского движения FEMEN "Набат"

"Чтобы играли там колокола, с переливами и перезвонами" (Евангелие от Кирилла).

Сегодня 10 апреля в 10:00 5 красавиц FEMEN добровольно заточили себя на колокольне святой Софии Киевской. Приняв свой канонический вид, активистки ударили во все колокола и развернули 7-метровую хоругвию с начертанием «СТОП». Тревожный набат оповестил вечный город о бандитском заговоре церкви и государства, цель которого наложить казенный контроль на священный женский дар деторождения. Оное блядство нашло свое выражение в законопроекте № 10170 о лишении женщин права на прерывание беременности. Инновация предложена каким-то депутатом с мордочкой крысы по поручению христианских общин, с благословения экс-главы СБУ Христотурчинова. Таким образом, Верховной Раде Украины состоящей из вчерашних бригадных молотобойцев и наперсточников предстоит распорядиться судьбой украинских женщин, законодательно принудив их плодиться и размножаться.
Вся эта чернуха усилена идиотской риторикой о защите права на жизнь оплодотворенной яйцеклетки, недопустимости «детоубийства» и заботе о будущем нации. Повинуясь предложенной логике, FEMEN призывает законодателей приравнять мужской онанизм к геноциду будущих поколений или на худой конец к растрате генофонда нации в особо крупных размерах.
Вонючие казнокрады и жирные попы, не суйте свой нос в п*зду, тут поживиться нечем!

Охранники музея, разрезав болгаркой цепи, закрывающие вход на колокольню, впустили милицию во внутрь. Четыре участницы акции FEMEN задержаны правоохранительными органами и сейчас находятся в Шевченковском районном отделении милиции города Киева.

Видео Китти Грин:


Фото Максим Сергиенко, Ярослав Дебелый:



( Alarm, alarm... )

Как странно все устроено. Мы пишем про всякое важное: про надежды на кредит МВФ, про очередной рост цен, про Ливию и самое молодое государство в мире Южный Судан. А в Новополоцкой колонии в это время долго, спокойно, методично, медленно фактически убивают парня.

За два с небольшим месяца в колонии -- пятый раз штрафной изолятор. В общей сложности уже больше месяца карцера. Не убийца, не рецидивист, не насильник, не душитель маленьких детей и бабушек. Никита Лиховид всего лишь вышел 19 декабря протестовать против такой системы, в которой люди -- лагерная пыль. В которой каждый завтра может оказаться в тюрьме и над каждым сможет издеваться какой-нибудь "новый белорус" -- хозяин зоны.

ШИЗО -- это когда только раз в неделю выводят на прогулку. Вы представляете, что такое сидеть в каменной клетке в тридцатиградусную жару?!

ШИЗО -- это когда ничего нельзя, даже читать книги или газеты.

ШИЗО -- это постоянный голод.

ШИЗО -- это пытка. И об этом давно говорят правозащитники.

Больше месяца пыток...

Уже в конце мая во время встречи с сыном мать увидела, что от него осталась половина. Тонкие, почти детские, ледяные руки. Она все время растирала эти руки, чтобы хоть немного согреть. А он успокаивал: "Мама, не волнуйся, я дышу в форточку".

Я уверена: Никита даже не может рассказать никому, что на самом деле пережил за эти два месяца, потому что у хороших сыновей есть табу на жалобы; оно сформулировано просто: "Мама, не волнуйся..."

Ужас в том, что этими карцерами они либо убьют парня, либо покалечат. В колонии он представляется незаконно осужденным и не подписывает никакие бумаги. Он встает на подъем, выходит на зарядку, но упражнений не делает, просто стоит. Когда у него спрашивают -- почему? -- он отвечает, что осужден незаконно, и что пока с него не снимут обвинение, никаких распоряжений выполнять не будет. Этот бунт видит весь отряд, и, наверное, там много таких, незаконно осужденных. Чтобы пример не был заразителен, чтобы таким же образом другие ЗК не стали добиваться пересмотра приговора, Никиту раз за разом отправляют в ШИЗО. Десять суток карцера, пятнадцать, пять, двадцать...

Если бы он объявил голодовку, если бы он резал себе вены -- это было бы грандиозное ЧП, администрация колонии строчила бы объяснительные во все инстанции и вряд ли оправдалась бы. Но Никита выбрал другую форму бунта, по сути -- другую форму самоубийства. И все происходящее оказалось как бы в рамках закона.

Самое страшное, что мы все понимаем: ни один суд в нашей стране не пересмотрит приговор Никите Лиховиду и другим политзаключенным. Потому что главой государства было сказано: "Приговоры справедливые, политзаключенных в Беларуси нет". Даже если Никиту сгноят в карцере, ни судья Наталья Пыкина, ни прокурор Антон Загоровский не признают, что на их совести человеческая жизнь. И начальник новополоцкой колонии Александр Сивохо не признает. И начальник этого начальника... Хотя в глубине души каждый из них понимает, что этот парень не преступник, он герой.

Официозные идеологи теперь всегда будут проигрывать в борьбе за умы и сердца белорусов, потому что они борются вот с такими пацанами -- худеньким, глазастым, но несгибаемыми в своем желании жить в свободной и справедливой стране. А их герои сначала за большие деньги тренируются разбивать на своей голове кирпичи, а потом выходят на улицы и по трое-четверо кидаются на мирных людей, получая от этого какое-то дикое удовольствие.

Но именно поэтому, если бы у меня была возможность встретиться с Никитой Лиховидом, то я бы его просила поберечь себя, делать эту злополучную зарядку. Ведь чтобы нелюди не правили бал, нормальным людям надо жить, и желательно -- жить долго.

19 декабря 2010 года должно было стать праздничным днем в истории страны и в сознании людей. Логическим завершением самой свободной за последнее время предвыборной кампании, когда альтернативные кандидаты впервые за долгие годы получили доступ в прямой эфир. Однако в результате этот день стал черным, приобретя цвет спецназовских дубинок. Черным как для истории Беларуси, так и для истории нашей семьи. Всю полноту этой тьмы мы почувствовали уже на следующие сутки.

В ночь на 20 декабря сотрудники КГБ выбили дверь в нашей квартире и вывезли моего мужа, Алеся Михалевича, на тот момент еще кандидата в президенты, в неизвестном направлении.

30 часов мы не могли получить никаких сведений о том, где он находится, и только около 10-и утра во вторник мне сообщили, что мой муж в следственном изоляторе КГБ. Эти 30 часов слились в бесконечный коловорот поисков. Казалось, что это чудовищная ошибка или сон, который вот-вот закончится. Однако этот сон продолжается уже 25 дней, и каждый день приносит все более мрачные новости.

Самое мрачное - в изоляции и в неизвестности, в той сети страха и лжи, которую пытаются растянуть над нами - родными арестованных. За 25 дней мы не получили ни одного письма от Алеся (*примечание - сразу после того, как я передала это обращение, одно письмо наконец пришло, очень странное*), и то же самое происходит с большинством семей. Я знаю, что мой муж пишет только мне по три письма каждый день. Я знаю, что к нему не пропустили даже детские рисунки и поздравления с Рождеством Христовым. На этом заканчивается "я знаю" и начинается пустота.

Обыски, допросы, ремонт выбитых дверей, очередь в пункте приема передач - это повседневная жизнь нашей семьи и десятков других семей. Первый раз за 11 лет семейной жизни Рождество прошло без праздничного ужина и елочки, а вместо праздничного обеда на следующий день мы с младшей дочерью присутствовали на двух обысках. Именно день Рождества Христова сотрудники КГБ выбрали для разговора, в ходе которого мне сказали, что мой муж "неправильно себя ведет" и что хорошо было бы на него повлиять, для чего не будет проблемой организовать свидание. Я не пошла в понедельник "поговорить" и неделей позже получила официальный отказ в свидании с мужем. Наверное, кто-то решил, что у меня не получится "позитивно" на него повлиять...

Наша младшая дочь Аленка Доминика выучила слово "папа" намного раньше слова "мама". Теперь я вижу, что она его забывает. Папа для нее - это фотография, причем фотография на листовках - потому что последние семейные снимки остались в изъятом КГБ компьютере старшей дочери.

Мне задают много вопросов, на которые у меня нет ответа. Почему не разрешили свидание? Почему не изменили меру пресечения? Почему Ваш муж вообще оказался в СИЗО КГБ - он же не призывал на Площадь и физически отсутствовал на ней в момент провокации (как, кстати, и Владимир Некляев, которого избили заранее)? Алесь вернулся на место событий после разгона, чтобы помочь развезти раненых и избитых людей по больницам - разве у нас предусмотрено наказание за милосердие и оказание первой помощи? В начале этой недели я не могла найти ответа на вопрос: "Где ваш муж?"- Так как Алеся Михалевича перевели из СИЗО КГБ в другой следственный изолятор (о чем мы узнали случайно), а после вывезли и оттуда в неизвестном направлении, и на нас с детьми обрушился ужас неизвестности того самого первого дня ...

Но самый трудный вопрос из всех, которые мне задают, это: "Мама, когда папа вернется домой?"

За день до поездки в Варшаву в нашей квартире раздался звонок с уже знакомого номера КГБ. Впервые за 23 дня я услышала голос мужа. Мне обещали дать услышать его еще один раз в течение ближайшей недели, если я откажусь от поездки в Варшаву и буду молчать про этот звонок. Я ответила, что не буду молчать. Голос на той стороне трубки процедил: "Лучше молчать..."

Во время обыска гаража моя мать спросила у сотрудников КГБ: "Это что, опять 37-й год?" Ей искренне ответили: "Да нет, вы знаете, в советские времена было гораздо легче работать". Я верю в то, что они - хоть однажды за все время - были правы. Я верю, что возвращение в темноту сталинских времен невозможно. И что Польша, Евросоюз и международное сообщество используют все доступные мирные средства, чтобы добиться освобождения наших родных и всех незаконно арестованных людей.

(Я не верю этим людям и я их не боюсь, но если их угрозы исполнятся и у меня не получится самостоятельно прочитать это письмо, пожалуйста, сделайте все возможное, чтобы мои дети получили ответ на вопрос, когда вернется папа).

Калі ў жж пачалі публікаваць здымкі амапаўцаў (узятыя з іх прафайлаў у В Контакте), што зьбівалі дэманстрантаў перад Домам ураду, тым былі сотні адмоўных камэнтароў: маўляў, навошта ж так, яны ж усяго толькі паднявольныя выканаўцы чужых загаў! - Не, гэта было б абсурдам ігнараваць крывю на іхных руках. Яны атрымліваюць грошы за катаваньні, яны дабраахвотна выбралі такую прафэсію й месца працы.